Литература
11 класс

Поэзия А. Т. Твардовского
(краткое содержание)

Александр Трифонович Твардовский (1910—1971) — русский поэт, главный редактор журнала «Новый мир» (1950—1954, 1958—1970). Его поэма «Василий Теркин», написанная во время Великой Отечественной войны (1941—1945), воплотила русский характер и передала общенародные переживания. В поэме «За далью — даль» (1953—1960; Ленинская премия, 1961) и лирике (книга «Из лирики этих лет. 1959—1967», 1967) автор размышляет о долге поэта, о движении времени, о смысле бытия, о жизни и смерти. «За далью — даль» начинается как путевой дневник поэта, затем перерастает в исповедь сына века, которого «две дали... влекут к себе одновременно» — сложнейший, полный трагизма период, пережитый советским народом, и будущее, богатое новыми замыслами и свершениями. В поэме «Теркин на том свете» (1963) автор создает сатирический образ бюрократического омертвления бытия. В итоговой поэме-исповеди «По праву памяти» (опубликована в 1987) — правда о времени сталинизма, о трагическом противоречии духовного мира человека этой эпохи. Кроме того, Твардовским написаны поэмы «Страна Мура-вия» (1936), «Дом у дороги» (1946); проза, критические статьи. Неоднократно А. Твардовский был удостоен Государственной премии СССР (1941, 1946, 1947, 1971).

«Пускай до последнего часа расплаты...»

      Пускай до последнего часа расплаты,
      До дня торжества — недалекого дня —
      И мне не дожить, как и многим ребятам,
      Что были нисколько не хуже меня.

      Я долю свою по-солдатски приемлю.
      Ведь если бы смерть выбирать нам, друзья,
      То лучше, чем смерть за родимую землю,
      И выбрать нельзя.

«...И цветут — и это страшно...»

      ...И цветут — и это страшно —
      На пожарищах цветы.

      Белым-белым, розоватым
      Цветом землю облегли,
      Словно выложили ватой
      Раны черные земли.

      Журавель. Труба без хаты. Мертвый ельник невдали.

      Где елушка, где макушка
      Устояла от огня.
      Пни, стволы торчат в окружку,
      Как неровная стерня.

      Ближе — серая церквушка
      За оградой из плетня.

      Кирпичи, столбы, солома,
      Уцелевший угол дома,
      Посреди села — дыра,—
      Бомба памяти дала...

«Ветром, что ли, подунуло...»

      Ветром, что ли, подунуло
      С тех печальных полей,—
      Что там с ней, как подумаю,
      Стороною моей?

      С тою русской сторонкою,
      Захолустной, лесной,
      Незавидной, негромкою, —
      А навеки родной.

      Неужели там по небу
      Тучки помнят свой шлях?
      Неужели там что-нибудь
      Зеленеет в полях?

      На гнездовья те самые
      За Днепром, за Десной
      Снова птицы из-за моря
      Прилетели весной?

      И под небом ограбленной,
      Оскорбленной земли
      Уцелевшие яблони —
      Срок пришел — расцвели?

      Люди, счетом уменьшены,
      Молча дышат, живут?
      И мужей своих женщины
      Неужели не ждут?

      И что было — оплакано,
      Смыло начисто след?
      И как будто, что так оно,
      И похоже... А — нет!..

Две строчки

      Из записной потертой книжки
      Две строчки о бойце-парнишке,
      Что был в сороковом году
      Убит в Финляндии на льду.

      Лежало как-то неумело
      По-детски маленькое тело.
      Шинель ко льду мороз прижал,
      Далеко шапка отлетела,
      Казалось, мальчик не лежал,
      А все еще бегом бежал,
      Да лед за полу придержал...

      Среди большой войны жестокой,
      С чего — ума не приложу, —
      Мне жалко той судьбы далекой,
      Как будто мертвый, одинокий,
      Как будто это я лежу,
      Примерзший, маленький, убитый
      На той войне незнаменитой,
      Забытый, маленький, лежу.

«Спасибо, моя родная..»

      Спасибо, моя родная
      Земля, мой отчий дом,
      За все, что от жизни знаю,
      Что в сердце ношу своем.

      За время, за век огромный,
      Что выпал и мне с тобой,
      За все, что люблю и помню,
      За радость мою и боль.

      За горечь мою и муку,
      Что не миновал в пути.
      За добрую науку,
      С которой вперед идти.

      За то, что бессменно, верно
      Тебе служить хочу,
      И труд мне любой безмерный
      Еще как раз по плечу.

      И дерзкий порыв по нраву,
      И сил не занимать,
      И свято на подвиг право
      Во имя твое, во славу
      И счастье, отчизна-мать.

Моим критикам

      Все учить вы меня норовите,
      Преподать немудреный совет,
      Чтобы пел я, не слыша, не видя,
      Только зная: что можно, что нет.

      Но нельзя не иметь мне в расчете,
      Что потом, по прошествии лет,
      Вы же лекцию мне и прочтете:
      Где ж ты был, что ж ты видел, поэт?..

«Я полон веры несомненной...»

      Я полон веры несомненной,
      Что жизнь — как быстро ни бежит,
      Она не так уже мгновенна
      И мне вполне принадлежит.

      Со всем ее живым и сущим
      Отрадным светом и теплом,
      С ее прошедшим и грядущим
      Добром и горьким недобром.

      Она дала мне дней задаток, —
      Ну что же, в дело обратим,
      И как тот малый срок ни краток —
      Он от нее неотделим:
      Он ей самой необходим.

О сущем

      Мне славы тлен — без интереса
      И власти мелочная страсть.
      Но мне от утреннего леса
      Нужна моя на свете часть;
      От уходящей в детство стежки
      В бору пахучей конопли;
      От той березовой сережки,
      Что майский дождь прибьет в пыли;
      От моря, моющего с пеной
      Каменья теплых берегов;
      От песни той, что юность пела
      В свой век — особый из веков;
      И от беды и от победы —
      Любой людской — нужна мне часть,
      Чтоб видеть все и все изведать,
      Всему не издали учась...
      И не таю еще признанья:
      Мне нужно, дорого до слез
      В итоге — твердое сознанье,
      Что честно я тянул мой воз.

«Вся суть в одном-единственном завете...»

      Вся суть в одном-единственном завете:
      То, что скажу, до времени тая,
      Я это знаю лучше всех на свете —
      Живых и мертвых, — знаю только я.

      Сказать то слово никому другому
      Я никогда бы ни за что не мог
      Передоверить. Даже Льву Толстому —
      Нельзя. Не скажет — пусть себе он бог.

      А я лишь смертный. За свое в ответе,
      Я об одном при жизни хлопочу:
      О том, что знаю лучше всех на свете,
      Сказать хочу. И так, как я хочу.

«Я знаю, никакой моей вины...»

      Я знаю, никакой моей вины
      В том, что другие не пришли с войны.
      В том, что они — кто старше, кто моложе —
      Остались там, и не о том же речь,
      Что я их мог, но не сумел сберечь, —
      Речь не о том, но все же, все же, все же...

«Я сам дознаюсь, доищусь...»

      Я сам дознаюсь, доищусь
      До всех моих просчетов.
      Я их припомню наизусть, —
      Не по готовым нотам.

      Мне проку нет — я сам большой —
      В смешной самозащите.
      Не стойте только над душой,
      Над ухом не дышите.


Рейтинг@Mail.ru