Литература
11 класс

Поэзия Е. А. Евтушенко
(краткое содержание)

Евгений Александрович Евтушенко (р. 1933) — русский поэт. В его лирике остро поставлены сложные вопросы нравственности и истории, проблемы гражданственности, морали, международной политики. Ему принадлежат сборники «Шоссе Энтузиастов» (1956), «Интимная лирика» (1973), «Граждане, послушайте меня» (1989); поэмы. Евтушенко написаны романы «Ягодные места» (1981), «Не умирай прежде смерти» (1994). Он занимался переводами. Работал в кино (авторские фильмы: «Детский сад», 1984, «Похороны Сталина», 1990). В 1984 г. Е. Евтушенко был удостоен Государственной премии СССР.

«Людей неинтересных в мире нет...»

В стихотворении речь идет о том, что судьба каждого человека интересна, «как история планет», что каждая судьба особенная. Даже незаметный человек интересен — своей незаметностью. У каждой личности свой неведомый, тайный мир. Со смертью человека умирает именно его мир — его первый снег, первый поцелуй, первый бой... Многое остается после людей — «книги и мосты», «машины и художников холсты», но все-таки что-то уходит.

      Таков закон безжалостной игры.
      Не люди умирают, а миры.
      Людей мы помним, грешных и земных.
      А что мы знали, в сущности, о них?

Мы ничего не знаем о своих близких, хотя, казалось бы, знаем многое. Люди уходят, и тайные миры уже невозможно возродить.

      Уходят люди... Их не возвратить.
      Их тайные миры не возродить.
      И каждый раз мне хочется опять
      от этой невозвратности кричать...

«Идут белые снеги...»

      Идут белые снеги,
      как по нитке скользя...
      Жить и жить бы на свете,
      да, наверно, нельзя.

      Чьи-то души, бесследно
      растворяясь вдали,
      словно белые снеги,
      идут в небо с земли.

      Идут белые снеги...
      И я тоже уйду.
      Не печалюсь о смерти
      и бессмертья не жду.

      Я не верую в чудо.
      Я не снег, не звезда,
      и я больше не буду
      никогда, никогда.

      И я думаю, грешный, —
      ну, а кем же я был,
      что я в жизни поспешной
      больше жизни любил?

      А любил я Россию всею
      кровью, хребтом —
      ее реки в разливе
      и когда подо льдом.

      Дух ее пятистенок,
      дух ее сосняков,
      ее Пушкина, Стеньку
      и ее стариков.

      Если было несладко,
      я не шибко тужил.
      Пусть я прожил нескладно -
      для России я жил.

      И надеждою маюсь —
      полный тайных тревог, —
      что хоть малую малость
      я России помог.

      Пусть она позабудет
      про меня без труда,
      только пусть она будет
      навсегда, навсегда...

      Идут белые снеги,
      как во все времена,
      как при Пушкине, Стеньке
      и как после меня.

      Идут снеги большие,
      аж до боли светлы,
      и мои и чужие
      заметая следы...

      Быть бессмертным не в силе,
      но надежда моя:
      если будет Россия,
      значит, буду и я...

«Я на сырой земле лежу...»

Г. Мазурину

      Я на сырой земле лежу
      в обнимочку с лопатою.
      Во рту травинку я держу,
      травинку кисловатую.
      Такой проклятый грунт копать —
      лопата поломается,
      и очень хочется мне спать.
      А спать не полагается.

      «Что,
      не стоится на ногах?
      Взгляните на голубчика!» —
      хохочет девка в сапогах
      и в маечке голубенькой.
      Заводит песню, на беду,
      певучую-певучую:
      «Когда я милого найду,
      уж я его помучаю».
      Смеются все:
      «Ну и змея!
      Ну, Анька,
      и сморозила!»
      И знаю разве только я
      да звезды и смородина,
      как, в лес ночной со мной входя,
      в смородинники пряные,
      траву
      руками
      разводя,
      идет она, что пьяная.
      Как, неумела и слаба,
      роняя руки смуглые,
      мне говорит она слова
      красивые и смутные.

«Со мною вот что происходит...»

Б. Ахмадулиной

      Со мною вот что происходит:
      ко мне мой старый друг не ходит,
      а ходят в праздной суете
      разнообразные не те.
      И он
      не с теми ходит где-то
      и тоже понимает это,
      и наш раздор необъясним,
      и оба мучаемся с ним.
      Со мною вот что происходит:
      совсем не так ко мне приходит,
      мне руки на плечи кладет
      и у другой меня крадет.
      А той —
      скажите, бога ради,
      кому на плечи руки класть?
      Та,
      у которой я украден,
      в отместку тоже станет красть.
      Не сразу этим же ответит,
      а будет жить с собой в борьбе
      и неосознанно наметит
      кого-то дальнего себе.
      О, сколько
      нервных
      и недужных,
      ненужных связей,
      дружб ненужных!
      Во мне уже осатаненность!
      О, кто-нибудь,
      приди,
      нарушь
      чужих людей соединенность
      и разобщенность
      близких душ!

Долгие крики

Ю. Казакову

      Дремлет избушка на том берегу.
      Лошадь белеет на темном лугу.
      Криком кричу и стреляю, стреляю,
      а разбудить никого не могу.

      Хоть бы им выстрелы ветер донес,
      хоть бы услышал какой-нибудь пес!
      Спят как убитые... «Долгие крики» —
      так называется перевоз.

      Голос мой в залах гремел, как набат,
      площади тряс его мощный раскат,
      а дотянуться до этой избушки
      и пробудить ее — он слабоват.

      И для крестьян, что, устало дыша,
      спят, словно пашут, спят не спеша,
      так же неслышен мой голос, как будто
      шелесты сосен и шум камыша.

      Что ж ты, оратор, что ж ты, пророк?
      Ты растерялся, промок и продрог.
      Кончились пули. Сорван твой голос.
      Дождь заливает твой костерок.

      Но не тужи, что обидно до слез.
      Можно о стольком подумать всерьез.
      Времени много... «Долгие крики» —
      так называется перевоз.

«Как-то стыдно изящной словесности...»

      Как-то стыдно изящной словесности,
      отрешенности на челе.
      Как-то стыдно натужной небесности,
      если люди живут на земле.

      Как-то хочется слова непраздного,
      чтоб давалось оно нелегко.
      Все к Некрасову тянет, к Некрасову,
      ну, а он — глубоко-глубоко...

      Как-то стыдно сплошной заслезненности,
      сострадательства с нимбом борца.
      Как-то стыдно одной заземленности,
      если все-таки есть небеса.

      Как-то хочется слова нескушного,
      чтоб лилось оно звонко, легко,
      и все к Пушкину тянет, все к Пушкину,
      ну, а он — высоко-высоко...


Рейтинг@Mail.ru